Публикация авторского материала: «Реминисценции в поэзии О. Э. Мандельштама». автор Тимофеева Светлана Валентиновна | Работа №217034

Содержание

Введение……………………………………………………………….3

Глава 1. Реминисценция как прием речи …………………………...6

1.1. Текстовые реминисценции как языковое явление ……...........11

1.2. Функции и источники ТР………………………………………14

1.3. Использование аллюзий для создания подтекста…………….33

Глава 2. Мир поэзии О. Э. Мандельштама

2.1. «Неисправимый звуколюб» Осип Мандельштам…………….39

2.2. Реминисценции в стихотворениях О. Э. Мандельштама…….48

Заключение ………………………………………………………….68 Библиографический список ………………………………………...70

Введение

Традиционно считается, что интеллектуальная поэзия О. Э. Мандельштама сложна для восприятия. В своих стихах он обращается к богатым реалиям мировой культуры, начиная от античности, Византии, средневековья и кончая ХIХ веком. Причем самые различные явления культуры прошлого для поэта не памятники былого, а живые неумирающие ценности сегодняшнего мира. Немало исследований посвящено комментированию поэтического наследия поэта и выявлению его связей с обширным корпусом мировой культуры.

Так базой для написания исследовательской работы послужили труды отечественных и зарубежных исследователей творчества О. Э. Мандельштама, в частности, работы С. С. Аверинцева, М. Л. Гаспарова, Л. Я. Гинзбург, Н. Я. Мандельштам, С. К. Маковского, И. А. Семенко, И. О. Сурат, П. С. Ульяшева. Также были изучены сборники статей, в том или ином аспекте посвященных исследованиям поэтики О. Э. Мандельштама: «Поэтика Осипа Мандельштама», «Вторая книга: воспоминания», « Три века русской поэзии», «Портреты современников», «Одинокий искатель», «Поэтика позднего Мандельштама».

Суть очарования и одновременно сложности лирики Мандельштама состоит не только в широте его книжных, «культурных» ассоциаций, но и в изощренном искусстве соединять в образах глобальные, мировые смыслы с конкретными, предметными и «телесными». Причем конкретность, «материальность» образного видения мира, рассеявшаяся и затерявшаяся в туманах символической поэзии, была вновь возвращена русской поэтической культуре ХIХ века именно усилиями Мандельштама, Ахматовой, Гумилева и других поэтов акмеистического круга но конкретность их образности была уже иной, нежели в поэзии прошлого, ХIХ века.

Лирика Мандельштама, как и его друзей по «Цеху поэтов», пережила и впитала в себя опыт символистов, прежде всего Александра Блока, со свойственным им острейшим чувством бесконечности и комичности бытия.

Актуальности исследования - дополнение представлений об особенностях использования реминисценций в поэзии О. Э. Мандельштама.

Объект исследования – лирика О. Э. Мандельштама (сборники «Камень», «Tristia», «Стихотворения 1921 – 1925 гг.»).

Предмет исследования – реминисценции в лирике О. Э. Мандельштама.

Цель работы: проанализировать поэтическое творчество О. Э. Мандельштама в плане использования в его стихах реминисценций.

Для достижения цели в исследовательской работе предполагается решить следующие задачи:

Рассмотреть содержание исходного понятия (реминисценция) в контексте оппозиции язык/речь…

Установить тексты стихотворений О. Э. Мандельштама – источники реминисценций.

Определить приёмы и средства использования реминисценций в поэзии О. Э. Мандельштама.

Анализ характера использованных чужих текстов.

Цели и задачи исследования определили структуру работы.

Исследовательская работа состоит из введения, двух глав, заключения и списка использованной литературы. (45 наименований).

Во введении обосновывается актуальность выбранной темы, цель и содержание поставленных задач, формируется объект и предмет исследования, сообщается, в чём заключается теоретическая и практическая значимость полученных результатов.

В первой главе рассматривается теоретический материал по теме: «Реминисценции как риторический прием речи». Во второй главе – «Мир поэзии О. Э. Мандельштама» анализируется поэтический материал, и на основе этого анализа выявляются основные приёмы реминисценций.

В заключении обобщаются основные результаты исследования, которые соотносятся с общей целью и конкретными задачами, поставленными во введении.

Глава 1. Реминисценция как прием речи

Реминисценция – книжн. 1. Смутное воспоминание, а также явление, наводящее на воспоминание с чем-либо. 2. Отзвук иного произведения в поэзии, музыке и т.п.1

Реминисценция – (от позднелат. reminiscentia - воспоминание), в художественном тексте (преимущественно поэтическом) черты, наводящие на воспоминание о др. произведении. Реминисценции – нередко невольное воспроизведение автором чужих образов или ритмико-синтаксических ходов; последнее чаще всего бывает следствием так называемой ритмической памяти. В отличие от заимствования и подражания реминисценции бывают смутными и неуловимыми (исключая ритмические реминисценции), напоминая творческую манеру, характерный комплекс мотивов и тем. автора. Часто трудно установить грань между осознанной установкой автора на заимствование чужого образа и его бессознательной реминисценции; сравним отмеченную В. М. Жирмунским2 реминисценции А. А. Ахматовой из А. А. Блока:

И такая влекущая сила, И такая могучая сила

Что готов я твердить за молвой. Зачарованный голос влечёт.

Блок «К Музе» Ахматова «Слушая песню»

Как сознательный приём реминисценция рассчитана на память и ассоциативное восприятие читателя («Я пережил и многое и многих» П. А. Вяземский; «Я изменял и многому и многим» В. Я. Брюсов)3.

Реминисценция – (лат. reminiscentia - воспоминание) – намеренное или невольное воспроизведение поэтом знакомой фразовой или образной конструкции из другого художественного произведения. Иногда реминисценция выражается копированием ритмико-синтаксических ходов. Составление оригинальных и реминисцированных выражений даёт любопытную картину влияния одних поэтов на других. Вот ряд таких параллелей:

1 Словарь рус.яз.: в 4-х т. АН СССР, ин-т рус.яз.; под ред. А. П. Евгеньевой. -2-е изд., испр. И доп. – М.: Рус. яз.,1981 – 1984. Т. 3.П – Р 1983. – с..705)

2 Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика, Л., 1977, с.327 – 340)

3 (Литературный энциклопедический словарь / под общ. ред. В. М. Кожевникова, П. А. Николаева. Редкол.: Л. Г. Андреев, Н. И. Балашов, А. Г. Бочаров и др.- М.: Сов. Энциклопедия, 1987. – с. 322).

) Город пышный, город бедный. Остров пышный, остров чудный.

(А. С. Пушкин) (А. Хомяков)

2) Прощай, свободная стихия. Прощай, немытая Россия.

(А. С. Пушкин) (М. Ю. Лермонтов)

3) Дух отрицанья, дух сомненья. Жизнь отреченья, жизнь страданья.

(М. Ю. Лермонтов) (Ф. Тютчев)

Нет отрицанья, нет сомненья.

(Н. Некрасов)

4) Весна, Весна! Как воздух чист! Весна, весна; как воздух пуст…

(Е. Баратынский) (А. Блок)

5) Я пережил и многое и многих. Я изменял и многому и многим.

(П. Вяземский) (В. Брюсов)

6) Уж я ножичком полосну, полосну! А бельё моё всполосну, всполосну!

Уж я семечки полущу, полущу! И потом господ полосну, полосну!

(А. Блок) И-их!

(В. Хлебников)

7) Вот едет могучий Олег со двора, С ним едет старуха и младшая дочь, И с ним Игорь и старые гости… Невестки и первенцы-внуки.

(А. Пушкин) (А. Твардовский)

8) Густая крапива Зелёная пена

Шумит под окном, Кипит под винтом

Зелёная ива И мы по заливу

Повисла шатром. Неспешно плывём.

(А. Фет) (В. Саянов)

9) И чёрным соболем одел Я парусиною прикрыл

Её блистающие плечи. Её блистательные плечи.

(А. Пушкин) (В. Фёдоров)

Известны случаи автореминисценции, например у Пушкина:

Молчи, бессмысленный народ, За новизной бежать смиренно

Поденщик, раб нужды, забот! Народ бессмысленный привык.

(«Поэт и толпа») («Герой»)

Автореминисценция (или вариант) у Лермонтова:

Есть речи – значенье ничтожно, Есть речи – значенье

И презрено гордой толпой. – Темно иль ничтожно! –

Но их позабыть невозможно: - Но им без волненья

Как жизнь они слиты с душой. Внимать невозможно.

Сознательная автореминисценция у В. Маяковского:

Стоял – вспоминаю. Было вот так же –

Был этот блеск. Ветер да я.

И это Эта река!..

тогда Не эта,

называлось Невою. иная.

(«Человек») Было –

стоял.

Было – блестело.

Теперь вспоминаю.

(«Про это»)

Эти строки, в свою очередь, являются реминисценцией на стихотворение Ф Тютчева:

Опять стою я над Невой, … Во сне ль всё это снится мне,

И снова, как в былые годы, Или гляжу я в самом деле,

Смотрю и я, как бы живой, На что при этой же луне

На эти дремлющие воды… С тобой живые мы глядели?

Своеобразный случай поэтической реминисценции мы находим у В. Маяковского, который преднамеренно реминисцировал прозу Гоголя: «Что это за скверный город: только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор, чёрт их знает, откудова и нанесут всякой дряни».4. В стихотворении Маяковского «Сергею Есенину» читаем:

Вам

и памятник ещё не слит, -

где он,

бронзы звон

или гранита грань? –

а к решёткам

памяти

уже

понанесли

посвящений

и воспоминаний дрянь.

Реминисценция (от позднелат. reminiscentia - воспоминание) – художественный приём, предполагающий использование «чужого слова» - элементов другого произведения для создания нового или же бессознательное воспроизведение этих элементов в новом тексте. Реминисценции можно наблюдать на различных уровнях художественного произведения – ритмическом, образном, синтаксическом, идейном. Они ассоциативно связывают старый и новый контексты, обогащая восприятие произведения.

Например, «Смерть поэта» М. Ю. Лермонтова (1837) содержит отсылки к А. Шенье, стихотворению «К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину» (1814) В. А. Жуковского «Зачем он свой сплетать венец // Давал завистникам с друзьями? // Пусть Дружба нежными перстами // Из лавров сей венец свила - // В них Зависть терния вплела; // И торжествует: растерзали // Их иглы славное чело…» - а также к «Моей родословной» А. С. Пушкина (1830). В лермонтовской «Думе» (1838) имеется реминисценция из прозаического источника: образ «плода, до времени созрелого…» отсылает к словам Наталии о Миньоне: «Опадает не только первый цвет… но и плоды, что висят на ветках и долгое время подают нам радужные надежды, а между тем червь исподтишка готовит им раннюю зрелость и погибель» - в романе И. В. Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера».

Стихотворение также может стать источником реминисценций для прозаического произведения. Так, фраза «И вокруг вещи словно блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела» в статье О. Э. Мандельштама «Слово и культура» (1921) имеет в подтексте тютчевское «Она сидела на полу…» (предположительно 1858): «… Как души смотрят с высоты // На ими брошенное тело…»

Если же источником реминисценций является другое произведение того же автора, имеет место автореминисценция: «… Слепая ласточка бросается к ногам // С стигийской нежностью и веткою зелёной» (О. Э. Мандельштам. «Когда Психея-жизнь спускается к теням…», 1920), «…То мёртвой ласточкой бросается к ногам // С стигийской нежностью и веткою зелёной» («Ласточка», 1920), «… Ты вернёшься на зелёные луга», - // И живая ласточка упала // горячие снега» («Чуть мерцает призрачная сцена…», 1920).

1.1. Текстовые реминисценции как языковое явление

Большую часть своих познаний о мире во всем разнообразии его проявлений человек черпает не из непосредственного опыта, а из текстов. Услышанные или прочитанные тексты оказывают огромное влияние на формирование человека, в том числе на его язык как устройство для производства, преобразования и понимания текстов. Реализация когнитивной функции языка происходит в процессе его функционирования путем передачи через язык обширной текстовой информации о приобретенных обществом сведениях об окружающем мире, в том числе об обществе, о человеке, его теле и душе, о Боге. Роль языка в познании в значительной мере связана с тем, что мир познается через тексты. Но, как известно, определенная часть информации приобретается человеком не из текстов, а непосредственно из языка. Так, сложный и длительный процесс овладения количественными представлениями нашел отражение в категории грамматического числа, в различного вида кратностных категориях, в системе числительных и сопряженных с ними количественных слов. Вся эта информация приобретается человеком вместе с овладением языком. Попадая в человеческое сознание сначала через тексты, такая информация постепенно, на протяжении жизни поколений оседает в языковом устройстве и превращается в его часть.

Один из аспектов влияния текстов на язык состоит в том, что те или иные фрагменты знакомых текстов или даже целые тексты прямо отражаются в новых производимых текстах с осознанным или неосознанным представлением о том, что они улучшат способ передачи мыслей в производимом тексте и будут способствовать его адекватному пониманию и большей эффективности. Это представление связано с тем, что то или иное использование готового текста не только воспроизводит точную и привычную формулировку, напоминает уже имеющийся образ, но и устанавливает определенное соотношение производимого текста с предшествующими, т. е. включает его в вертикальный контекст текстового универсума, в тот словесный мир, который создается, по словам А. Р. Лурия, языком и в котором мы живем.5

ТР может быть использована как ссылка на авторитет, как подтверждение (если не доказательство) правильности высказываемой мысли, как указание на ее источник. Очень часты такого рода ТР в деловых, в частности в научных, текстах, но встречаются и в публицистике, а также в других жанрах.

Специфический, в сильной мере индивидуализированный характер ТР обусловливает различные коннотации (возвышенную, повседневно-обыденную, ироническую) в зависимости от смысла всего высказывания, отражающие отношения адресанта (и всего кортежа общения) к содержанию мысли, к автору источника ТР, к обстоятельствам воспроизведения и т. д.

ТР отличаются от обычных языковых единиц особенностями своей воспроизводимости: воспроизводится план содержания, но не может быть всегда и полностью воспроизведен план выражения, поскольку нет жесткой формы ТР; не только одна и та же ТР может иметь разные планы выражения (имя автора и

_________________________________________________________________________________________

5Лурия А. Р. Язык и сознание. М, 1979.С.33

имена персонажей в разных формах, цитата и намек на ситуацию или событие, название источника и косвенное указание хронотопа), но и вообще не существует некоторого точного и обязательного плана выражения ТР. Надо сказать также, что хотя и существует некоторый - пусть и расплывчатый, с размытыми границами - план содержания ТР, но это не семантика в обычном смысле слова, это не отношение к значениям других языковых единиц, это не место в семантической системе, а лишь аналогия подобной ситуации, подобному образу, подобному событию, уже описанному в другом тексте, память о котором сохраняют участники общения. В этом и состоит не просто периферийность, но и некоторая пограничность места ТР в языке: это скорее не строгие единицы, как слова, морфемы, предложения, фразеологизмы, а такие элементы, которые относятся, быть может, больше к психологическим феноменам памяти, чем собственно языка как системы, но поскольку эта память – о словесных явления, она примыкает к языковому устройству и ТР могут рассматриваться как часть языка.

1.2. Функции и источники реминисценций

Реминисценция только тогда становится реминисценцией, когда начинает выполнять свою главную функцию - функцию напоминания. Читатель, не увидевший в художественном тексте ничего необычного или увидевший, но не получивший ни малейшего представления, о чём автор ведёт свою речь, пройдёт мимо этого своеобразного художественного средства. Вот уж где уместно будет сказать: «Чем больше знаком с предшествующей культурой, тем лучше постигаешь последующую». Современная культура постмодернизма, кстати говоря, практически полностью строится на реминисценциях, превращая привычный нам художественный текст в интертекст, текст, сотканный из образцов предшествующей и окружающей культуры.

Итак, для автора реминисценция - это способ «напомнить» читателю о каких-то культурных фактах, для читателя - вспомнив о чём-то знакомом, лучше понять, что хотел сказать автор.

Реминисценции бывают самые разные, но чаще всего писатели любят обращаться к себе подобным, реже - к произведениям и авторам, представляющим другие (не литературные) виды искусства.

Форма реминисценций также различна. Наиболее часто реминисценции вводятся в текст путём упоминания того или иного героя, произведения, его эпизода, автора произведения и т.д., и т.п., как это было показано выше. Реже мы имеем дело с цитированием.

Характер реминисценций зависит от их художественной функции в тексте. Автор может, как объективно описывать первоисточник (например, если реминисценция вводится в текст в качестве исторической составляющей), так и выражать своё личное отношение к определённому автору, произведению или факту культуры. Там, где нужно будет высмеять персонажа, реминисценция приобретёт черты пародийности; там, где возвысить - автор будет серьёзен, как никогда.

Вкрапления из предшествующих текстов (текстовые реминисценции) имеют разные функции, источники их разнообразны, коннотации различны, включение во вновь производимый текст осознанно или произвольно. Для дальнейшего рассмотрения примем следующую рабочую дефиницию. Текстовые реминисценции (ТР) - это осознанные VS,неосознанные, точные VS, преобразованные цитаты или иного рода отсылки к более или менее известным ранее произведенным текстам в составе более позднего текста. ТР могут представлять собой цитаты (от целых фрагментов до отдельных словосочетаний), "крылатые слова", отдельные определенным образом окрашенные слова, включая индивидуальные неологизмы, имена персонажей, названия произведений, имена их авторов, особые коннотации слов и выражений, прямые или косвенные напоминания о ситуациях. При ТР может иметься или отсутствовать разной степени точности отсылка к источнику.

ТР встречались уже в древних текстах. Широко известны ТР в Библии, в том числе, например, ТР из Ветхого завета в Евангелии. В Библии отмечают ряд фольклорных элементов. Во многих старых текстах имеются прямые или косвенные ТР из Священного писания; так, например, в "Слово на Пасху" Кирилл Туровский включил не менее 6 цитат или пересказов из Псалтыри, ряд ТР из книг пророков (Исайя 66.18-20, Осия 6.1-3, Софония 3.8 и др.), из глав всех четырех Евангелий, повествующих о воскресении Христа (Мф. 28, Мк. 16, Лк. 24, По. 20). Эта традиция продолжает существовать вплоть до нашего времени. Нередки обращения старых текстов к фольклору. В. П. Адрианова-Перетц специально отмечала объединение в древнерусской литературе двух поэтических систем - устной, связанной с различными лирическими проявлениями народной поэзии, и письменной, выросшей на почве библейско-византийской литературы6. В "Слове о полку Игореве" имеются весьма вероятные ТР и из устного народного творчества, и из не дошедших до нас текстов Бояна; "Задонщина" содержит, как известно, ТР из "Слова о полку Игореве". В "Молении" Даниила Заточника не раз вспоминаются не только типичные для древнерусской литературы библейские имена и события (Иов, Иона, Агарь, Гоморра, Давид, Даниил, Ирод, Лот, Соломон и др.), но и персонажи античной мифологии, а также персонажи и авторы античной литературы . Число подобных примеров может быть легко и очень сильно расширено. Не только в письменных текстах, но и в произведениях устного народного творчества обнаруживаются ТР. По сути дела, например, переходящие из сказки в сказку персонажи типа Иванушки-дурачка или Василисы Прекрасной можно рассматривать как ТР, соотносящие данный текст с другими, где тот или иной образ разработан глубже или просто иначе. Подобным образом обстоит дело со многими персонажами сказок о животных.

6 Андрианова-Перетц В. П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. М., 1947. . с.135

Нередки ТР в былинах, в легендах, в песнях, где часто, как и в сказках, затемнен вопрос об источнике ТР, так как речь идет о постоянно повторяющихся не только эпитетах (что также своего рода ТР) или метафорах, но и об образах, ситуациях и т. п. В какой-то мере, сталкиваясь с бродячими сюжетами или заимствованиями, мы имеем дело с ТР иногда в другой этнокультурной и языковой среде, причем различие языка отнюдь не является непреодолимым для ТР: тексты принципиально и искони переводимы, и такого рода текстовые проникновения - хорошее этому подтверждение. Чему, впрочем, удивляться - ведь отдельные слова тоже не столь редко заимствуются.

ТР встречаются в произведениях детской литературы. Иногда ТР здесь носят такой же, как в фольклоре, характер путешествующих персонажей. Так, Крокодил в "Телефоне" К. Чуковского - это, видимо, тот же самый Крокодил, что с Тотошей и Кокошей уже на двенадцать лет раньше "Телефона" проходил по бульвару в "Крокодиле", а потом лет за пять до "Телефона", проглотив мочалку словно галку, помог герою "Мойдодыра". В определенной мере это связано с той чертой, которую в детской поэзии Чуковского подметил Ю. Н. Тынянов: "Забавные звери с комическими характерами оказались способными к циклизации: главное действующее лицо одной сказки стало появляться, как старый знакомый, в других сказках. Это задолго предсказало мировые фильмы-мультипликации с их забавными звериными персонажами"7 . А если думать о большом текстовом универсуме русского читателя, то следует задуматься: нет ли среди просивших по телефону книжки мартышек той, крыловской, что на старости лет решила завести себе очки?

ТР представлены не только в классической поэзии, о чем свидетельствуют, в частности, нередкие античные имена в поэзии Пушкина, но и в стихотворных текстах нашего времени. Очень нетрадиционный Владимир Маяковский включал в свои ранние стихи [Маяковский 1955] имена героев и авторов: профланирую шагом Дон Жуана и фата ("Кофта фата"), величественно, как Лев Толстой ("Еще Петербург"), как будто на небе строчка из Аверченко ("Пустяк у Оки"); отдельные фразы из предшествующих, как Ю. Н. Караулов их называет, прецедентных8 текстов, включались иногда буквально, а иногда в переделанном виде: "Причесываться? Зачем же?! На время не стоит труда, а вечно причесанным быть невозможно" ("Братья писатели"; ср. у Лермонтова); зацыкали те, кто у дуба, кормящего их, корни рылами роют ("Издевательства"; ср. у Крылова). В "Тёркине на том свете" не слишком книжного поэта Александра Твардовского - множество ТР: реминисценции советских анкет и прочих документов (Автобио опиши, в печати отражен; проверен, и самого автора проверим; не работал над собой; обязан доложить), реминисценции из "Книги про бойца" - основного текста Теркина, пословицы и поговорки (вместе без году неделя; хлеб-соль ешь, а правду режь). Гораздо больше ТР у поэта более "книжного" - Александра Межирова: во взятых наудачу нескольких стихотворениях упоминаются и книга Бытия, пророк Исайя, Псалтырь, Евангелия, и "Иметь и не иметь" Хемингуэя, и Аксаков, братья Киреевские, Хомяков, и Иван Саввич Никитин, и Марина Цветаева, и Хлебников, цитируется Мюссе...

ТР отмечаются и в прозе. Примеров можно привести множество. В романе Д. Н. Мамина-Сибиряка "Приваловские миллионы" упоминаются Шиллер и Лермонтов, Шопенгауэр и Дарвин, библейские, античномифологические и литературные персонажи (Соломон, Лазарь, Мария Магдалина, Гименей, Фауст, Маргарита), фрагменты из устного народного творчества (Ах ты береза, да ты ль, моя береза; Широка Волга разливалася, с крутым бережком поровнялася). Множество литературных имен можно найти в автобиографической трилогии М. Горького: по 3-5 раз употреблены имена Лермонтов, Беранже, Робинзон, Гонкур, Гончаров, Диккенс, Дюма, Ефрем Сирин, Некрасов, Толстой, Тургенев, Черны шевский. А вот некоторые примеры, взятые из новой русской прозы: Иных уж не было на свете, иные были далече (В. Гроссман. Несколько печальных дней, гл. 3); Как ударили величальную - "Исайя, ликуй", - свечи заморгали (Б. Можаев. Мужики и бабы, 1,2, 1); Я - гений чистой красоты (Виктор Ерофеев. Русская красавица, гл. 8; см. ту же ТР повторно в главах 8, 9, 23).

Многочисленны ТР в публицистике, например в современных газетах: Незабвенный майор Пронин из далекого совкового детства (Лит. газ. 6.4.94); Но вот принцесса Диана - Ирен Форсайт наших дней - уже вряд ли ослепит нас. Черт бы побрал этого Сомса (Коме. пр. 1.4.1994); Увы, горькое замечание Пушкина о том, что мы ленивы и нелюбопытны, не утратило своей ___________________________________________________

7 Тынянов Ю. Корней Чуковский // Воспоминания о Корнее Чуковском. 2-е изд. М., 1983. С 61

8 Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. М., 1987. С.217

актуальности и сейчас (Веч. Москва, 3.3.94). Часто используются ТР в газетных заголовках: Как слово наше отзовется (АиФ, № 41, окт. 1993);

Народ пока безмолвствует (Лит. газ. 23.3.1994); Каждый из нас - немного Заверюха (Коме. пр. 1.4.1994; ср. у Маяковского); Банкротства бояться - в рынок не ходить (Нов. вр. № 2, янв. 1994). Ср. и подписи к иллюстрациям, например (на снимке: сосиски на рынке): Вчера продавали по 5, ну очень хорошие (Веч. Москва, 12.4.1994; из Жванецкого, где о раках).

В деловых текстах ТР не только возможны, но и прямо необходимы. Так, в различных деловых бумагах необходимы отсылки к предшествующим документам, общим инструкциям, постановлениям и так далее. В научных сочинениях цитаты или ссылки на предшественников служат указанию на связь данной работы с развитием науки, на использование чужих результатов, на эрудицию автора, подкрепляют его тезисы и доказательства; предшествующие работы могут упоминаться или цитироваться также для того, чтобы полностью или частично отвергнуть их результаты или интерпретацию, и в других целях. Обилие, а иногда и предполагаемая формуляром необходимость ТР в деловой речи (ср. хотя бы обязательную ссылку на письмо, ответом на которое служит данное деловое письмо: На Ваш №...) снимает целесообразность приведения примеров.

Нередко встречаются ТР в устной речи различных видов. Так, на первых ста страницах известного сборника разговорных текстов [Русская разговорная речь 1978] в записи бесед нефилологического и нетеатрального содержания можно встретить такие ТР: бедный рыцарь (с. 44), Штирлиц появился (с. 75), не отмстил, но воздал (с. 86; двойная ТР - по Толстому, который цитирует Священное писание), как Остап Бендер (с. 95).

Приведенные примеры показывают широту тех разновидностей текстов, в которых обнаруживаются ТР. Можно, видимо, говорить об относительно высокой частоте ТР в корпусе постоянно функционирующих (т. е. читаемых) русских текстов, а также в бесконечно производимых текстах в процессе живой разговорной речи. Можно предположить, что ТР имеют тот же порядок частотности, что и фразеологизмы.

В ходе ассоциативных экспериментов у испытуемых в ответ на задаваемые слова-стимулы давно отмечается определенная часть реакций, имеющих характер текстовых реминисценций. В юмористическом рассказе К. Чапека об ассоциативном эксперименте профессора Роусса (1929 г.) иронически изображены реакции - газетные штампы, выскакивавшие будто из автомата в качестве словесных ассоциаций у репортера Вашатко:

Глаза.

Завязанные глаза Фемиды. Бревно в глазу. Открыть глаза на истину. Очевидец. Пускать пыль в глаза. Невинный взгляд дитяти. Хранить как зеницу ока.

Не так много. Пиво.

Настоящее

пльзенское

. Дурман алкоголя.

Музыка.

- Музыка будущего. Заслуженный ансамбль. Мы - народ музыкантов. Манящие звуки. Концерт держав. Мирная свирель. Боевые фанфары. Национальный гимн...9.

В ходе словесных ассоциативных экспериментов в ответ на слово- стимул испытуемые действительно иногда выдают реакции - ТР типа овца - заблудшая; плод - познания, запретный; высокий - дядя Степа; вопить - в пустыне; человек – гордо; доктор - Айболит; ярость - благородная; злоба - дня; солдат - Швейк; тихий - Дон; время - жить; лампа - Алладина; хлеб - насущный; изба - Шукшин; туча - небесная, странница, Лермонтов; девочка - Золушка; проворный - Гаврош; ковер –самолет; город - мастеров; мальчик - с пальчик; осень - Пушкин, Михайловское; конь - Конек-горбунок; свистеть - Соловей-разбойник; вор - Багдадский, Картуш; земля - Санникова; зима - крестьянин; белый - Бим и др. (примеры взяты из русской части словаря Ю. Е. Ульянова10. Стратегии ассоциирования в представленных примерах (многие из которых встречались в ответах испытуемых многократно) разнообразны, как и типы ТР в текстах (собственные имена авторов и персонажей, названия произведений и сочетания слов; заметим интересную реакцию на стимул осень - топоним Михайловское, обозначающий место ссылки поэта, много писавшего об осени).

Как сознательно, так и непроизвольно появляющиеся в текстах ТР возникают на базе знакомства участников общения с их источниками. Конечно, это условие может не реализоваться или выполняться не полностью. Получатель информации (слушающий, читающий) может не уловить связи с источником, не понять коннотаций и дополнительных нюансов, вносимых аллюзией к

9Чапек Карел. Эксперимент профессора Роусса// Чапек Карел. Соч.: В 5 т. М., 1958. Т. 1. С.141

10 Ульянов Ю. Е. Латышско-русский ассоциативный словарь. Рига, 1988.

некоему тексту, о котором он и понятия не имеет (т. е. данный текст не является для данного лица прецедентным), а может и вообще не понять сообщения).

Механизм появления ТР в производимом тексте основан на том, что говорящий или пишущий вспоминает в процессе производства нового текста какую-то ситуацию, выражение из старого текста и в том или ином виде включает ее в новый текст. Это может выглядеть как точная цитата. Так, в репортаже о предстоящем начале ледохода на Москве-реке его автор повторяет выражение Лед тронулся, господа присяжные заседатели, употребленное по другому поводу героем "Двенадцати стульев" И. Ильфа и Е. Петрова, указывая, что слова эти были произнесены неким заезжим коммерсантом "с пафосом, достойным великого комбинатора" (Веч. Москва 9.3.1994), т. е. косвенно напоминая источник цитаты. Цитата может быть неточной, нечаянно или умышленно искаженной. Иронически (что передано сниженным глаголом подается) говорится о героине очерка: Подается в деревню, в сельские учительницы - сеять разумное, доброе и так далее... (Веч. Москва 25.2.1994). Здесь в сущности две реминисценции - к названию старого (1948 года) кинофильма ("Сельская учительница"), который время от времени ностальгически повторяется по телевидению, и к строке из некрасовского стихотворения "Сеятелям". А ирония по отношению к героине очерка подчеркивается и незаконченностью цитаты из Некрасова с включением в поэтический текст делового и так далее. Изменения в цитате могут быть как серьезными, так и небольшими. Достаточно оказалось заменить лишь род местоимения в стихе из "Евгения Онегина" - и ТР стала вызывать шутливое отношение: Ее пример - другим наука (Неделя 1994, № 9). Возможен намек на текст через характерную ситуацию, так или иначе запоминающуюся читателям или слушателям текста: Олень - хорошо, пароход - хорошо, самолет - ай хорошо (Коме. пр. 1 - 4.4.1994), Свои 30 рублей он (сексот) получил за то, что донес на своего сослуживца, что тот читает "Лолиту" (Лит. газ. 6.4.1994: общая ситуация - предательство и тридцать денежных единиц как плата за него; ср. в Евангелии: тридцать сребреников). В этих случаях источники ТР не указаны; они достаточно известны: хрестоматийные стихотворные строки, популярная песня и Священное писание. Возможно, очевидно, введение ТР через собственные имена - имена авторов, персонажей и названий произведений.

Источником ТР является более или менее широкий корпус текстов, состав которого может быть определен как размытое или нечеткое множество.

В ассоциативных словарях многих европейских языков (русском, украинском, белорусском, болгарском, польском, литовском, латышском, английском, немецком, французском) можно обнаружить бином соль - земля, восходящий к библейскому выражению соль земли. Количество подобных библейских ТР можно легко расширить. Общими могут быть для европейской цивилизации и ТР из некоторых известных текстов.

Корпус источников ТР довольно велик, хотя разработан он с разной степенью глубины. Так, ряд образов (лиц) и некоторые ситуации дал фольклор: Илья Муромец, Соловей-разбойник, Садко, Алеша Попович, Добрыня Никитич, Иван-дурак, Василиса Прекрасная, Аленушка, Кощей Бессмертный, Баба Яга, сидение сиднем тридцать три года, принятие решения у развязки дороги (направо пойдешь...), хитрая лиса, голодный волк, трусовато-хвастливый заяц и др.

Библия продолжает оставаться источником множества ТР. Из Ветхого завета довольно употребителен ряд ТР к определенным ситуациям: семь дней творения, сотворение Евы, грехопадение Евы и Адама, изгнание из рая, всемирный потоп, Ноев ковчег, в коем каждой твари по паре, Вавилонское столпотворение, Иона во чреве китовом и др. Колоритные ветхозаветные фигуры пророка Моисея и Давида-песнопевца, царя Соломона и Каина, Руфи и Суламифи, Хама и Змия-соблазнителя живы благодаря своей яркой специфике и производимому ими впечатлению. Особенно много ТР из Нового завета, прежде всего из Евангелия: Благовещение и Рождество Христово, поклонение волхвов, усекновение главы Иоанна Крестителя, притчи о блудном сыне, об умных и глупых девах, об исцелении Лазаря и об изгнании бесов, рассказ о насыщении тысяч немногими хлебами, тайная вечеря, Иудин поцелуй, 30 сребреников, отречение Петра, крестный путь и распятие, воскресение и вознесение Христово - это далеко не полный перечень тех фрагментов из Священного писания, которые бытуют в повседневном нашем словоупотреблении как ТР. Быть может, стоит отметить, что определенную роль в этом плане сыграли названия произведений изобразительного искусства, которые всё же оставались под своими именами не только в музеях, но и на страницах альбомов и на открытках.

Вошли в корпус источников ТР и некоторые произведения античной мифологии и литературы. Нередко вспоминаются подвиги Геракла, миф о Сцилле и Харибде, Прометей, царь Эдип, Парис, троянский конь, Прекрасная Елена, странствия Одиссея и терпеливое ожидание Пенелопы. Встречаются ТР и к произведениям древнерусской литературы. Плач Ярославны упоминает даже женщина легкого поведения - героиня "Русской красавицы" Виктора Ерофеева (гл. 13). Встречаются обращения к другим древнерусским текстам, в частности к летописи (призыв прийти княжить и править нами с грустной констатацией, что земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, актуальной и тысячу лет спустя; крещение киевлян в Днепре и т. п.).

Не так уж редки у носителей русского языка ТР к произведениям мировой (так называемой зарубежной) литературы. Ср. из той же "Русской красавицы": У меня развился локальный комплекс Эммы Бовари (гл. 3, ср. и гл. 12); И основной, зубоскалит, вопрос - быть или убыть (гл. 14); Ты живуча как сорок тысяч кошек (вероятно, аллюзия к сорока тысячам братьев; гл. 2, дважды); ср. еще утверждение героини, что "он [Высоцкий] кивал" ей "после Гамлета" (гл. 16). Нередки ТР из зарубежной литературы в прессе: Ваша информация о проигрыше, как сказал бы Марк Твен, слегка преувеличена и преждевременна (АиФ 1993, № 41, октябрь); Наш человек в Берлине (парафраза названия романа Грэма Грина; Лит. газ. 23.3.1994). В очерке об акад. Н. П. Бехтеревой "Что там в Зазеркалье" (в заголовке - образ Л. Кэрролла): Есть многое на свете, друг Горацио...(Моек, новости 27.2- 6.3.1994). Стоит отметить популярность некоторых "непрограммных" - не изучаемых, кажется, нигде специально произведений - таких, как романы А. Дюма: Его любимым героем был Атос из "Трех мушкетеров" (В. Гроссман. В Кисловодске). Можно указать и нередкие ТР из произведений литературы бывшего Советского Союза - от грузинской песни и до современного автора из Кыргызстана: Спойте хором песню "Сулико"; Освобождение от манкуртизма (Лит. газ. 23.3.1994).

Но, разумеется, наибольшее место в корпусе источников ТР в русской языковой среде занимает русская литература. Прежде всего это так называемая программная литература - тексты, изучаемые в школе: Крылов, Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Гончаров, Тютчев, Чехов, Маяковский, Горький. Очень популярен в этом плане Пушкин: Мороз. И солнце... (Лит. газ. 16.3.1994; заголовок); Мы уважать себя заставим (Коме, пр. 23.3.1994; заголовок); Донесет своей пиковой даме (В. Ерофеев. Русская красавица, гл.9); Иных уж нет, но "не" есть (Коме. пр. 1-4.4.1994). Не всегда долдоненье в школе обеспечивает обилие текстовых реминисценций. Пушкин и в этом, видимо, своеобычен. Иных прорабатывали куда больше (например, ту же "Молодую гвардию" или "Поднятую целину"), а ТР - куда меньше (а то и вообще нет).

Многие ТР отражают популярные (в разные годы - разные) песни: Когда она напевала "Наш уголок я убрала цветами"... (Б. Можаев. Полтора квадратных метра, гл. 3); Они обожали Вертинского (В. Гроссман. В Кисловодске); Каким ты был... таким ты и остался (В. Ерофеев. Русская красавица, гл. 30; ср. кинофильм "Кубанские казаки"). Источниками многих ТР являются кинофильмы (в том числе их заглавия, песни из них): Нас ждет холодное лето 1994 (Коме. пр. 4-7.4.1994); Ша! Дибров думать будет (Неделя, 1994, № 15, апрель). Возможно, что в некоторых случаях именно экранизации литературных произведений оказываются важным фактором в возникновении ТР из них.

Определенную роль в корпусе источников ТР играют различного рода политические тексты; надо заметить, что они обычно не слишком долговечны. Юмор заголовка "Очередные дачи российской власти" (Коме, пр. 25.9.1993) очевиден тем, кто прорабатывал статью Ленина "Очередные задачи советской власти", но отсутствует для более молодых читателей, которые этого не сподобились. ТР Анпилов еще покажет коммунистам кузькину мать (Веч. Москва 1.3.1994) ясна тем, кто помнит или знает, как угрожал кузькиной матерью капиталистам (как только им, бедным, было это понять?!) Хрущев, и вместе с тем знает (хоть приблизительно), кто такой Анпилов; но без этого "двойное дно" заголовка не срабатывает, а тем самым он теряет смысл. ТР политического происхождения требуют при восприятии, пожалуй, более обязательного (хотя и не абсолютно необходимого и уж, конечно, не обязательно точного) понимания источника. Ср., к примеру: Конечно, "Кресты" в сравнении с советскими тюрьмами - это еще тюрьма "с человеческим лицом" (Рус. мысль 11.10.1991).

Особую роль среди источников ТР играет детская литература. Ведь в детском возрасте и память лучше функционирует, и душа воспринимает непосредственнее и глубже. Вероятно, и большое количество ТР из школьной "программной" литературы с этим связано. Тогда ведь и читается нередко больше, чем в последующие "зрелые" годы. Вероятно, львиная доля общего фонда ТР формируется именно в детском, подростковом и юношеском возрасте. И многое из этой доли является источником ТР в повседневной живой речи, в письмах, да и в других самых разнообразных видах текстов. Зазеркалье, Атос, Красная Шапочка, Винни-Пух являются примером элементов интернационального фонда ТР, вышедших из детства (да простится мне эта невольная ТР), а многие сказочные персонажи входят в национальные серии ТР тоже из детства.

Разумеется, нельзя четко ограничить корпус источников ТР. "То, что читали (видели, слышали) все (или, по крайней мере, многие)", вероятно, не очень четкое, но, может быть, вполне реальное определение такого корпуса. Само понятие ТР не может быть жестким. Нередко соотнесение с источником реминисценции сомнительно не только для адресата, но и для адресанта, иногда такого соотнесения просто не возникает, а следовательно, как бы и нет ТР (хотя есть устойчивый штамп, источник ). Впрочем, язык - вообще не жесткая логическая машина, а устройство, потому и способное к передаче тончайших нюансов мыслей и чувств, что оно постоянно находится в динамике, постоянно подстраивается к нуждам общения, постоянно изменяется, не имея чрезмерно жестких правил. А ТР как раз и служат постоянному обновлению, расширению, обогащению коммуникативных возможностей языка как устройства для производства и восприятия текстов. Четкого и тем более единого внешнего оформления ТР не имеют, хотя и получают иногда определенную интонационную характеристику, передающую чужую речь или намек на чуждость некоторого фрагмента текста. В письменной речи собственные имена автора или персонажа выделяются, как все собственные имена, а цитаты иногда даются в кавычках, изредка выделяются теми или иными шрифтовыми подчеркиваниями (курсив, разрядка, жирный шрифт и т. п.), но часто остаются без всякого выделения, что затрудняет восприятие соответствующих фрагментов как ТР, но тем самым косвенно подчеркивает ценность правильного восприятия ТР как ТР.

Таким образом, рассматривая различного типа примеры ТР и их использования, приходится прийти к заключению, что специальной формой в языке ТР не располагают. Но все же есть некоторые основания считать ТР как воспроизводимые элементы текста языковыми явлениями.

Большая часть реминисценций, без сомнения, совершенно осознанно вводится автором в текст, и в этом, как и в использовании любого художественного средства, нет ничего удивительного. Уникальность реминисценций в другом - в их возможной неосознанности, в том, что автор на волне какой-то необыкновенной интуиции совершенно бессознательно вкладывает в текст то, что им когда-то было познано, но забыто. Реминисценция в таком случае будет носить неявный характер, но разгадана может быть любым, в том числе и самим автором.

Литературные реминисценции представляют собой своеобразные сигналы обращения одного поэта к тексту другого. Классификацию реминисценций и рассмотрение их функций в поэтическом тексте находим у Н.Н. Ивановой11.

На уровне лексики и фразеологии сигналы обращения к «чужому» слову в авторском лирическом повествовании могут быть представлены: полными текстуальными совпадениями двух авторов;

перефразированием текста другого автора;

отдельным словом или сочетанием слов, которые прикреплены к чьей-нибудь творческой манере, связаны с чьим-нибудь индивидуальным стилем, индивидуальным самовыражением, наконец, словом, за которым стоит индивидуальный образ;

различными комбинациями перечисленных разновидностей литературных реминисценций, при этом последние нередко сочетаются в тексте с фактами обращения к языковой системе той эпохи, к которой принадлежит автор текста-источника.

В тексте литературные реминисценции, как отмечает Н.Н. Иванова, могут быть в слабой и сильной позиции. В первом случае отсутствует авторская установка на выделение их стилистического или эмоциональноэкспрессивного качества. Во втором случае они контекстуально актуализированы и служат усилению торжественного звучания текста, отдельного его участка, слова и т.д.

Литературные реминисценции могут привлекаться и для создания шутливой или иронической окрашенности, которая возникает обычно при их противопоставлении лексическим средствам с иной стилистической или эмоциональной окраской.

Далее исследовательница замечает, что, как показывает

11 Иванова Н.Н. Высокая и поэтическая лексика // Языковые процессы современной русской художественной литературы. Поэзия. М., 1977. С.35-43.

знакомство с поэзией 60-70-х годов, наиболее часты обращения современных поэтов к поэтическим текстам и образам Пушкина. Причем нередко пушкинские реминисценции в тексте служат не сигналом индивидуального стиля Пушкина, а сигналом поэтической традиции, истоки которой и наиболее совершенное

воплощение находим у Пушкина. Такие случаи использования литературных реминисценций как сигналов поэтической традиции, то есть ряда текстов, объединенных какой-то общностью, как бы противостоят такому их применению, при котором они выступают знаками-сигналами одного конкретного текста и, следовательно, призваны передать присущую последнему специфику. Что касается функций литературных реминисценций, то Иванова выделяет следующие:

сообщение тексту эмоционально-экспрессивной окрашенности;

отсылка к определенной исторической эпохе и к совокупности литературных текстов определенного времени;

участие в создании индивидуального пластического образа; литературные реминисценции способствуют также возникновению новых дополнительных смыслов у других слов текста, определяя наличие «скрытых» смыслов, подтекста, вообще многомерности и многоплановости.

1.3. Использование аллюзий для создания подтекста

Аллюзия (лат. allusio — намек, шутка) — риторический прием, используемый для создания подтекста и состоящий в намеке на какой-либо широко известный исторический, политический, культурный или бытовой факт. Намек осуществляется, как правило, с помощью слов или сочетаний слов, значение которых ассоциируется с определенным событием или/и лицом. Например,

1. Мы неплохо ведем облаву, — / Много немцев / У нас в плену. / Если кто позабыл Полтаву, / Пусть хоть помнит Березину. (Н. Ушаков).

В этой строфе Н. Ушакова содержится намек на поражение шведов под Полтавой в 1709 г. и разгром русскими войсками армии Наполеона в 1812 г. при переправе через реку Березину. Намек используется как предупреждение любым врагам, которые попытаются посягнуть на свободу нашего народа.

Онегин, добрый мой приятель, / Родился на брегах Невы,/Где, может быть, родились вы, / Или блистали, мой читатель! /

Taxi

некогда гулял и я: / Но вреден север для меня.

(А. Пушкин).

В последней строке этого отрывка из «Евгения Онегина» содержится намек на то, что Пушкин был выслан из Петербурга на юг. А. придает этому косвенному сообщению изящество остроты.

Своей тоски

—

навеки одинокой, / Как зыбь морей пустынной и широкой,

/

Он не отдаст. Кто оцет жаждал

—

тот

/ И

в самый миг последнего страданья / Не мирный путь блаженства изберет, /А темные восторги расставанья.

(М. Волошин).

В этом фрагменте из цикла «Киммерийские сумерки» содержится намек на крестные страдания Иисуса Христа, аналогия с которыми помогает М. Волошину выразить свою философскую идею и одновременно придать ей торжественное звучание. Торжественная тональность достигается совокупностью использованных автором стилистических средств, среди которых

церк.-слав. слово «оцет» — уксус (по евангельской легенде один из римских воинов, присутствовавших при казни Иисуса Христа, поднес к Его устам насаженную на пику губку, смоченную уксусом).

4) Бывшая пассия Билла Клинтона освоила новую профессию — занялась вязанием дамских ридикюлей <...> Объяснила Моника и то, почему она решила заняться именно вязанием: оказывается, ей всегда не хватало главного, на ее взгляд, атрибута женского туалета — вязаной сумочки... А ведь если бы кто-нибудь подарил ей в свое время желанный ридикюль и руки практикантки были бы заняты, глядишь, одним громким скандалом в Америке было бы меньше (КП, 30 янв. 2001).

В этой газетной публикации содержится едкий намек на сексуальное «приключение» Моники Левински и Билла Клинтона в Белом доме, наделавшее много шуму в США

Как видно из примеров, аллюзия используется в художественной и публицистической речи, выполняя в рамках своей главной функции создания подтекста различные частные функции, обусловленные контекстом ее употребления. Аллюзия может употребляться как элемент Эзопова языка и может выполнять текстообразующую функцию — быть смысловым центром небольшого литературного произведения. Например, на аллюзии построены такие басни И. А. Крылова, как «Булат» (намек на судьбу генерала А. П. Ермолова, попавшего в опалу у Николая I) и «Волк на псарне» (намек на противоборство фельдмаршала М. И. Кутузова и Наполеона).

К аллюзии восходят некоторые крылатые выражения, например, «Пиррова победа» (победа, доставшаяся слишком дорогой ценой), «перейти Рубикон» (принять бесповоротное решение), «кануть в Лету» (быть совершенно забытым) и другое.

Аллюзия как стилистическое явление не имеет однозначной трактовки ни со стороны своего лингвистического статуса (прием? фигура? троп?), ни со стороны своего понятийного содержания (намек на что?) и часто не разграничивается с более или менее близкими явлениями: умолчанием, реминисценцией, цитированием.

Анализ конкретного речевого материала показывает, что аллюзия, с одной стороны, и реминисценция и «безадресная» цитата (цитата без указания на источник и автора), с другой, отличаются по своей основной функции. Аллюзия намекает на какой-либо факт (событие, обстоятельство) или лицо, реминисценция и «безадресная» цитата отсылают к какому-либо тексту. Не вполне совпадают эти явления и по своим вторичным (определяемым контекстом) стилистическим функциям.

С обозначенным содержательным различием между указанными явлениями связано и их формальное различие. В составе реминисценции и «безадресной» цитаты всегда есть относительно устойчивое и «узнаваемое» сочетание слов (иногда таким сочетанием слов является целиком весь текст реминисценции или «безадресной» цитаты), играющее роль «представителя» прецедентного литературного источника. Например:

[О встрече Доренко и Сванидзе с президентом] ...

И

ежели

Доренко, давно уже окончательно вжившийся в роль Хлестакова, не удержался от самых общих комментариев

<...>,

то Николай Сванидзе держал глухую оборону от назойливых репортеров: ни звука из его груди, хоть бич свистал, играя ...

(

Изв

., 8 июля 2001). Выделенный нами словесный комплекс отсылает читателя к строке стихотворения Н. А. Некрасова «Вчерашний день, часу в шестом...» («Ни звука из ее груди, / Лишь бич свистал играя ...»).

В составе А. нет таких фразеологизированных фрагментов — «представителей» прецедентного текста, но есть слова или сочетания слов, значения которых ассоциируются с определенным событием и/или лицом, косвенно указывают, «наводят» на него (них). Например:

6) Их (имеются в виду диссиденты) роль в судьбе России на протяжении нескольких столетий — один из сложнейших вопросов отечественной истории. Трудно ведь давать однозначные оценки, когда историческая личность одной ногой стоит на бронемашине, а другой на опломбированном вагоне (КП, 15 янв. 2010). Здесь благодаря упоминанию бронемашины и опломбированного вагона в исторической личности угадывается В. И. Ленин.

Аллюзию, которая обычно определяется как намек на широко известный исторический, политический, культурный факт, следует отличать от риторического приема умолчания, состоящего в намеке на любой факт или обстоятельство, в том числе сугубо частного порядка, который (намек) предполагает изображение предмета, действия, события посредством «косвенного, побочного описания», стилистическая сущность которого «состоит в изображении предмета, действия посредством называния сопутствующих явлений, или сразу результатов событий» 12. Например:

7) «С полицеймейстером и прокурором Ноздрев тоже был на «ты» и обращался по-дружески; но когда сели играть в большую игру, полицеймейстер и прокурор чрезвычайно внимательно рассматривали его взятки и следили почти за всякою картою, с которой он ходил» (Н. В. Гоголь. Мертвые души). В этом тексте описание поведения полицеймейстера и прокурора во время карточной игры («называние сопутствующих явлений»,) содержит намек на то, что Ноздрев имел репутацию нечестного игрока.

8) А. Тулеев: «Если заработают фабрики, заводы, задымят трубы, тогда появятся деньги — зеленые, российские. Вот единственный выход». Если Вам вдруг покажется, что заводы заработали, фабрики задымили, а рубли позеленели — не просыпайтесь. Вот единственный выход. (АиФ. 2009.№ 31). В шутливом комментарии высказывания А. Тулеева фраза «Не просыпайтесь. Вот единственный выход» («называние сразу результата событий»,) содержит намек на нереальность прогнозов А. Тулеева.

Таким образом, в современной русской литературной речи используются риторические приемы, основанные на принципе намека, в том числе — аллюзия, умолчание, и риторические приемы, основанные на принципе отсылки, в том числе — реминисценция, «безадресная» цитата. Эти приемы могут служить идейно-тематическим центром или стилистической доминантой целого небольшого текста не только в поэтической, но и в газетно-публицистической речи.

12 Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1999. С.

Глава 2 Мир поэзии О.Э.Мандельштама

2.1. «Неисправимый звуколюб» Осип Мандельштам.

Уже в раннем творчестве Мандельштама очень внятно заявляет о себе до упрямства последовательная художническая воля, обходящаяся без демонстративного вызова, но тем более сосредоточенно и бесповоротно отклоняющая все возможности, кроме избираемой.

На поверхности это предстает поначалу как некий негативизм, или, если выражаться более высоким слогом, «апофатизм».

Еще К. Брауном и за ним Н. А. Струве отмечалось преизобилие отрицательных эпитетов: «небогатый», «небывалый», «невидимый», «невыразимый», «невысокий», «неживой», «нежилой», «недовольный», «незвучный», «неизбежный», «немолчный», «ненарушаемый», «неожиданный», «неостывающий», «нерешительный», «неторопливый», «неузнаваемый», «неунывающий», «неутоленный», «неутолимый» и т. д.; сюда же — «бесшумный», «безостановочный» и проч. И какую силу приобретают эти слова внутри стиха!

От неизбежного

Твоя печаль

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих Речей...

Стихотворение часто начинается отрицанием: «Ни о чем не нужно говорить, Ничему не следует учить»; «Она еще не родилась»; «Быть может, я тебе не нужен»; «Нет, не луна, а светлый циферблат»; «Я не поклонник радости предвзятой». Или отрицание, напротив, приходит в конце, как вывод из всего сказанного:

И думал я: витийствовать ни надо.

Мы не пророки, даже не предтечи,

Не любим рая, не боимся ада…

Или оно логически обосновывает некое «да», покоящееся на «нет», как на фундаменте:

...Но люблю эту бедную землю.

Оттого, что иной не видал.

Недоволен стою и тих

Я, создатель миров моих.

О. М.

Любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя — вот высшая заповедь акмеизма.

О. М

Или оно просто наполняет сердцевину стихотворения:

Никто тебя не проведет

По зеленеющим долинам,

И рокотаньем соловьиным

Никто тебя не позовет,—

Когда, закутанный плащом,

Не согревающим, но милым...

И над техникой, и над образностью господствует принцип аскетической сдержанности: сразу бросается в глаза, чего здесь нет, от чего стихотворение очищено,— отсутствие многозначительнее присутствия.

Нет звонких, редких, изысканно-богатых или экспериментальнонебрежных рифм. Мандельштам никогда не будет рифмовать «страстотерпный — неисчерпный», как Вячеслав Иванов, «палестр — де Местр», как Волошин, «дельта— кельта», как Бенедикт Лившиц, «беспокоиться — Троица», как Михаил Кузмин, «сковывающий— очаровывающий», как Брюсов, «баней — Албанией», как Маяковский, «лица—лопается», как Цветаева. У него преобладают рифмы «бедные», часто — глагольные или вообще грамматические, создающие ощущение простоты и прозрачности. Все сделано для того, чтобы рифма как таковая не становилась самостоятельным источником возбуждения, не застила собой чего-то иного.

В лексике ценится не столько богатство, сколько жесткий отбор. Мандельштам избегает слов, чересчур бросающихся в глаза: у него нет ни разгула изысканных архаизмов, как у Вячеслава Иванова, ни нагнетания вульгаризмов, как у Маяковского, ни обилия неологизмов, как у Цветаевой и особенно у Хлебникова, ни наплыва бытовых оборотов и словечек, как у Кузмина и Пастернака. Очень редки в ранних мандельштамовских стихах имена собственные. Потом их станет больше, появятся строки, целиком из них состоящие («Россия, Лета, Лорелея», «Ленор, Соломинка, Лигейа, Серафита»); но неизмененным принципом останется исключительность, выделенность каждого имени собственного, а потому как бы затрудненность его введения — «Легче камень поднять, чем имя твое повторить»,— глубоко коренящаяся в том, что можно было бы назвать поэтической верой Мандельштама. Любое имя как бы причастно у него библейскому статусу имени Божия, которое нельзя употреблять всуе. "Установкой на субстанциальный характер акта именования исключено расточительное употребление «экзотических» имен для декоративных целей, как это было обычным у Брюсова или Волошина. Чисто практически это означает отказ еще от одной возможности сделать лексику пряной или пестрой. И здесь строгая прозрачность, предстающая внешне как скудность или скупость, предпочтена «колерам».

Этому соответствует образный строй. В ранних стихах Мандельштама нет ни громких звуков, ни яркого света: звук у него «осторожный и глухой», и даже полдень — «матовый». Нет чувства, на которое не ложилась бы тень противочувствия. Вдохновение ни на минуту не забывает о своей временности, прерывности: ритмический экстаз — «мгновенный», это «только случай, неожиданный Аквилон», который уйдет и «совсем не вернется» или «вернется совсем иной». Восторженность ограждена и уравновешена самоограничением, трезвым различением между своим домашним затвором и «эфирными лирами» нечеловеческой бездны космоса:

Есть целомудренные чары —

Высокий лад, глубокий мир,

Далеко от эфирных лир

Мной установленные лары.

У тщательно обмытых ниш

В часы внимательных закатов

Я слушаю моих пенатов

Всегда восторженную тишь.

Творчество Осипа Мандельштама - замечательное явление в русской и в мировой поэзии XX века. Анна Ахматова говорила, что стихи Мандельштама появились как будто бы из ничего, не имея прямых литературных предшественников. В этих словах есть доля преувеличения. Творческая родословная Мандельштама не лежит на поверхности, ее рассмотрение требует влюбленной напряженности взора. Тогда и проявляются явственные генетические линии мандельштамовской поэзии, строгий узор ее отправных и опорных точек. Но сказанное Ахматовой в основе своей рационально, и говорит она о неповторимой мощи и оригинальности поэтического мира Мандельштама. Может быть, даже о несравнимости этого обреченного на долгую жизнь мира - "не сравнивай: живущий не сравним..."

"Язык пространства, сжатого до точки", сплавление воедино, без признаков отторжения, наследий отдаленных разнозаряженных культур, внутренне "аввакумовская", спокойно готовая к жертве, убежденность в своей поэтической правоте - вот признаки самоценного духовного явления по имени Осип Мандельштам. "Hier stehe ich - ich kann nicht anders..." - "Здесь я стою - я не могу иначе...", - имел право повторить вслед за Мартином Лютером поэт. Миссия духовной суверенности была дана ему свыше, и он принял ее на себя, ответив всей полнотой своего дара, всей трагичностью земной судьбы. - "Я должен жить, хотя я дважды умер...".

Откровения в его поэзии начинаются на очень раннем - на звуковом уровне. Уже здесь зарождается упругая мускулистость того образного поля, которое для читателя явится единством всех его восприятий - рационального, чувственного, интуитивного. В настоящей музыке не бывает ни единой фальшивой ноты. В поэзии Мандельштама не только каждый звук, но его оттенки, расслоения, ворсинки, гребни и впадины звуковых волн предчувствуют счастье и ответственность включения в общий клавир. Этот звук, предваряя слово и фразу, уже несет в себе страсть и энергию зачинаемой образности. Вслушаемся, потянемся к истоку возникающего образа - и тогда не может не прийти ощущение, догадка, мысль о неслучайности, о историчности фонетики Мандельштама. Все его звуки небезродны, они из толковых, работящих семей. Они - разных, но уважающих себя фамилий. У этих речевых зерен, гласных и согласных, крепка не только близкая и далекая память, но не утеряна и прапрапамять. Вот, словно "золотистого меда струя", льется настоявшаяся, спелая густовоздушная плоть русской речи. И в ней нередко можно услышать отголосок торжественной ноты гомеровских гекзаметров. Вот слышен шорох нездешнего жарко-колючего песка, слышен шелест трав, куда более жестких, пряных, желто-горячих, чем влажные царскосельские зелени...

Язык Мандельштама обладает ярко выраженной индивидуальностью. Его речь помечена не просто полудетскостъю новизны, но скорее свежей зрелостью и глубью человеческого возраста "акмэ". Язык Мандельштама - в известной степени более русский, чем когда-либо и у кого-либо раньше. Это верно прежде всего не в смысле формального изобретательства, но в смысле выявления поэтом речевых богатств, добытых им из глубин, из внутреннего потенциала самого русского языка.

Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,

За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда.

Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,

Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.

И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,

Я - непризнанный брат, отщепенец в народной семье, - Обещаю построить такие дремучие срубы,

Чтобы в них татарва опускала князей на бадье...

В 1931 году, когда написаны эти строки, когда к поэту вернулось после пятилетия молчания, второе, полное мощи и откровения, творческое дыхание, Мандельштам уже многое понимал. Понимал, какие глубоко вгрызшиеся в почву русского языка поэтические срубы способен он выстроить. В эти колодцы воистину можно не только "опускать князей на бадье". Из их прозрачно-ледяных глубей, из почвенных недр подняты поэтом на поверхность звучания бесценные сокровища языковой прапамяти - новые интонационные, фонетические, словесно-аккордные богатства.

Очень многое говорит о том, что и образная система, и словарь, и фонетическая окраска поэзии Мандельштама несут на себе родовые признаки главным образом трех культурно-исторических пространств. Речь идет о культурно-религиозных и, шире говоря, духовных наследиях русского христианства-православия, эллинизма и еврейства-иудаизма.

Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена,-

Не Елена - другая, - как долго она вышивала?

И помните, на другом, еще более знойном, побережье

Средиземного моря:

Он с нами был, когда на берегу ручья

Мы в драгоценный лен Субботу пеленали

И семисвещником тяжелым освящали

Ерусалима ночь и чад небытия.

Оба цитируемые стихотворения написаны в 1917 году. И уже эта подробность как бы намертво укореняет в искореженной российской почве XX века эти естественные для Мандельштама реминисценции эллинистического и иудаистского мотивов.

Такая трехслойность ткани мандельштамовской поэзии, такое слияние трех разнородных и мощно-оригинальных традиций внутренне гармонизированы в стихе и потому плодотворны. Многослойность эта, - не статичная, но переливчато-подвижная, - может быть, и не выкрикивает о себе, не высвечивается тотчас же в каждой строке. Но она упорноповторяема, она всегда заново является пристальному и чуткому читателю, настроенному на авторскую тональность. Известно, что при волевом выкликании из плоского изображения стереоскопического объекта требуется особое расслабление-напряжение, сферическое разбегание зрения, как бы включение его всеохватности. И тогда желаемая материализация трехмерного мира, вырастание его из плоскости бумажного листа сбывается неизбежно и почти легко. Каждый новый раз все легче и легче, чище и глубинней. Такое же соавторское включение и наращивание многомерности восприятия обязательно и при чтении Мандельштама - обязательно не только для зрительных и слуховых, но и для всех иных человеческих рецепторов. Для определенных научно, анатомически и для не вполне опознанных, предполагаемых способов чувствования. При таком творческом, соавторском прочтении не одни лишь вчерашние Петербург и Москва, Крым и Воронеж поэта, но и давний Иерусалим его предков, и древнегреческий "высокий Приамов скворечник" становятся близкими к материализации, выпуклоощутимыми:

Я сказал: виноград, как старинная битва живет,

Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке.

В каменистой Тавриде наука Эллады - и вот

Золотых десятин благородные ржавые грядки.

2.2. Реминисценции в стихотворениях О.Э.Мандельштама

Мандельштам тяготел к литературным, музыкальным, театральным реминисценциям.

Старый и Новый Завет и Апокалипсис, Гомер и Сапфо, Овидий и Тибулл, Данте и Тассо, Вийон, Расин и Верлен, Диккенс и Эдгар По, Державин, Батюшков, Пушкин, Языков, Тютчев, Лермонтов, Фет, Блок, Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Анненский, Ахматова — это только несколько источников, отражающихся в поэзии Мандельштама, или как явные реминисценции, или как зашифрованный подтекст. Само собой разумеется, что такие реминисценции, и даже и прямые цитаты, приобретают новое качество в его творчестве. Мандельштам не был подражателем. Эту особенность поэзии Мандельштама заметил Бенедикт Лившиц еще в 1919 г. (то есть после «Камня», но до «Tristia»):

«Не новых слов ищет поэт, но новых сторон в слове, данном как некая завершенная реальность, — какой-то новой, доселе не замеченной вами грани, какого-то ребра, которым слово еще не было к нам обращено. Вот почему не только «старыми» словами орудует поэт: в стихах Мандельштама мы встречаем целые строки из других поэтов; и это не досадная случайность, не бессознательное заимствование, но своеобразный прием поэта, положившего себе целью заставить чужие стихи зазвучать по-иному, по- своему».

Мандельштам прекрасно мог применить к себе то, что написал об Анненском: «Иннокентий Анненский уже являл пример того, чем должен быть органический поэт: весь корабль сколочен из чужих досок, но у него своя стать».

Близкий друг Мандельштама, Н. И. Харджиев, как-то рассказал следующий случай. Незадолго до своего последнего ареста, Мандельштам, зайдя к нему, пожаловался, что ему нечего читать. Харджиев дал ему стихотворения Хлебникова, какой-то роман Уэллса и несколько недавно опубликованных французских романов. Мандельштам посмотрел на всю эту кучу и сказал: «Что из этого всего можно сделать?».

Предположение, что Мандельштам считал свое чтение потенциальным сырым материалом для своего собственного творчества, выглядит весьма вероятным. Не только литература, но и архитектура, живопись и музыка, а также философия, история и даже естественные науки были источником его вдохновения. Ю. И. Левин в частном письме к нам назвал Мандельштама «Самым перелитературным и перекультуренным [русским] поэтом». Таким образом, Кларенс Браун в сущности прав, когда приписывает Мандельштаму следующую мысль: «Если хотите меня читать, вы должны иметь мою культуру.

Образы «Концерта на вокзале» (1921) - отклик на конкретные реалии окружающей жизни - звучащую на вокзале музыку, которая прерывается шумами железной дороги, - вырастают в картину мира с «разорванными» связями, утраченным согласием, замолкшим созвучием с голосами вселенной. Музыка еще звучит, но уже как сон или воспоминание и в «последний раз» («В последний раз нам музыка звучит!» - такова концовка стихотворения). Стихотворение начинается реминисценцией из «Выхожу один я на дорогу...» Лермонтова: «Нельзя дышать, и твердь кишит червями, / И ни одна звезда не говорит...» Если у Лермонтова образ «звезда с звездою говорит» - символ высшей, извечной гармонии вселенной, то у Мандельштама перед нами образ неговорящего мироздания с нарушенной согласованностью, подавленного искусственным, «железным миром».

Словесные оппозиции, создающие основное «семантическое поле» в стихотворении, - это: музыка - механический мир («звучный пир», «рокот фортепьянный», «пенье Аонид» и т.д. - «паровозные свистки», «железный мир»); природное («павлиний крик», «огромный парк», «запах роз») - искусственное («стеклянные сени», «стеклянное небо», «стеклянный лес», «шар стеклянный»). Искусственное здесь господствует. Кроме того, в стихотворении есть ещё одна антитеза: слитность-разрыв, причем их образы чаще всего сращены воедино, связаны в оксюморон: «Разорванный, скрипичный воздух слит»; «Ночного хора дикое начало...»; «Скрипичный строй в смятеньи и слезах...» Лирического героя преследует страх, что «разрыв связей», антимузыка, одержит верх: «Я опоздал. Мне страшно. Это - сон». Сама разорванность фразы, которая рассекает строку на части, сгущает преобладающее в стихотворении настроение.

Мотив смены веков продолжается в стихотворении «1 января 1924» (1924). Глобальный, широкий план перемежается в стихотворении конкретно-обыденным: образы «века-властелина», «умиранья века» и реминисценции из фантастического гоголевского «Вия» («Кто веку поднимал болезненные веки...») соседствуют тут с картиной реальной зимней, ночной Москвы с ее переулочками, коптящими керосинками, аптечной малиной («По переулочкам, скворешням и застрехам...», «А переулочки коптили керосинкой...»). Смена времен передана опять-таки музыкальными ассоциациями, и музыка XX века мельчает - от «сонаты» к «сонатине» и, наконец, «советской сонатинке». Концовка стихотворения:

Но пишущих машин простая сонатина

Лишь тень сонат могучих тех.

Лирический герой, «стареющий сын» века прошлого и «рядовой седок» времени нового, который по воле «совести» произносит присягу «четвертому сословию», все-таки не в силах связать «петельки» времен в своем сознании. Символична, хотя одновременно и осязаемо конкретна картина сковывающего руки и душу человека московского холода:

Мелькает улица, другая,

И яблоком хрустит саней морозный звук,

Не поддается петелька тугая,

Все время валится из рук.

В поэтическом строе стихотворения важную роль выполняют реминисценции, переклички с поэтами других эпох - не только с Гоголем («Вий»), но и с Лермонтовым. Название мандельштамовского стихотворения «1 января...» отсылает нас к стихотворению Лермонтова «1 января 1831» (иначе: «1831-го января»). Оно исполнено ожиданья «рокового решенья» личной судьбы («И ждал судьбы своей решенья...») и раздумья о веках - «великанах» («И вновь стоят передо мной / Веков протекших великаны...»). Трагический колорит лермонтовского произведения («Над бездной смерти роковой...», «жизни на краю», «судьбы решенье»), с которым перекликается Мандельштам, бросает отсвет и на его стихотворение.

Поэтика Мандельштама теперь все сильнее пронизывается лучами реминисценций, становясь поэтикой реминисценций по преимуществу. Образы, строчки, цитаты из разных поэтов, перекидывая мосты в иные эпохи, иные культуры, служат в произведении связками времен, столь важными в художественном миропонимании поэта.

На реминисценциях держится строй одного из сложнейших произведений Мандельштама - его «Грифельной оды» (1923, 1937). Здесь две ключевые реминисценции - из Лермонтова («Выхожу один я на дорогу...») и Державина, его последнего стихотворения - начала оды «На тленность», записанного грифелем на доске. Отсюда название стихотворения Мандельштама. Главный пафос оды Державина - трагическое чувство бренности, «тленности», обреченности всего живого, земного на смерть. Подобное чувство ощутимо и в стихотворении Мандельштама. Время человека на земле, его короткий «пестрый день» неотвратимо уносится, выметается вечностью-«ночью-коршунницей»:

Как мертвый шершень возле сот,

День пестрый выметен с позором.

И ночь-коршунница несет

Горящий мел и грифель кормит.

Мы находим здесь образы, непосредственно «кивающие» на оду Державина - его «иконоборческую доску», «горящий мел» и «грифель», которых кормит «ночь-коршунница», т.е. ночное, трагическое сознание. Однако ведущий «семантический цикл» образов стихотворения иной, он состоит из ассоциаций с «кремнем»: «кремня и воздуха язык», «кремень с водой», «кремней селенье», «крепь», наконец, «кремнистый путь», реминисценция из Лермонтова, которая открывает и замыкает в кольцо композицию произведения. И в это кольцо заключена картина горного селенья с той людской породой, которую «учит» природа - «кремней» отвес, «вода» и «время» («Им проповедует отвес, / Вода их учит, точит время...»), а также образ «записей», твердых и «мгновенных», т.е. творчества, человеческой памяти, «стыка» миров: «Звезда с звездой - могучий стык...»

Обратим внимание: образ «кремня», камня - символ устойчивости, твердости и крепкой связи - возникает в сочетании с чем-то прямо противоположным, подвижным и текучим: «кремень с водой», «ученик воды проточной», «кремня и воздуха язык» и т.д.

Мандельштам по-своему вступает в диалог с Державиным. Разделяя мысль о «тленности» всего живущего, он вместе с тем утверждает возможную связь эпох через искусство, поэзию, память о предшественниках: когда-то начертанное на державинской доске все-таки не стерто временем для лирического героя, для потомков. Не случайно во второй строфе появляется некое обобщающее «мы», от лица которого говорит поэт (такой прием игры местоименными формами вообще характерен для стихов Мандельштама), а в последних трех строфах оно сменяется лирическим «я». И это «я» оказывается вызывающе двойственным:

Кто я? Не каменщик прямой,

Не кровельщик, не корабельщик, -

Двурушник я, с двойной душой,

Я ночи друг, я дня застрельщик.

Антиномичность, а она определяет оксюморонный стиль всей оды, может быть понята как выражение стремления поэта к творчеству синтеза, к поэтике, скрещивающей противоположности, говорящей языком «кремня и воздуха». Последний оксюморон («кремня и воздуха язык») содержится и в первой и в заключительной строфах оды. что свидетельствует о его важности для автора. «Тленности» можно противостоять, если поэзия станет творчеством «скрещиваний» и вместит в себя кремнистую твердость почвы и воздушную легкость игры, устойчивое равновесие и свободное движение. Стихотворение О. Мандельштама «Я скажу тебе с последней...»

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Всё лишь бредни — шерри-бренди, —

Ангел мой.

Там, где эллину сияла

Красота,

Мне из чёрных дыр зияла

Срамота.

Греки сбондили Елену

По волнам,

Ну, а мне — солёной пеной

По губам.

По губам меня помажет

Пустота,

Строгий кукиш мне покажет

Нищета.

Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли —

Всё равно;

Ангел Мэри, пей коктейли,

Дуй вино.

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Всё лишь бредни — шерри - бренди, —

Ангел мой.

2 марта 1931 г.

или вот это:

Помоги, Господь, эту ночь прожить,

Я за жизнь боюсь, за твою рабу...

В Петербурге жить — словно спать в гробу.

Как могло случиться, что поэт одновременно с трагическими стихами пишет строчки, кажущиеся такими легкомысленными?..

В стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой...» внимание привлекают слова «греки сбондили Елену по волнам». «Сбондили» — в современном нелитературном, разговорном языке значит «украли». Но почему применительно к прекрасной Елене, судьба которой, как повествуют о том предания древних греков, стала причиной, Троянской войны, поэт употребляет такое слово? Его нет даже в известном словаре С.И. Ожегова.

На возникшие вопросы поможет ответить другая особенность этого поэтического текста. Стоит задуматься над тем, к какой Мэри обращается поэт? Не та ли это Мэри, которая поёт «уныло и протяжно» в одной из «маленьких трагедий» Пушкина — «Пире во время чумы»?

Печальная и нежная песнь Мэри не мешает ей быть участницей пира и, если использовать выражение О.Э. Мандельштама, «дуть» вино. Пир во время чумы не может не показаться кощунственным. Вместе с тем очевиден и трагизм происходящего: все пирующие — сами на краю гибели. Об этом свидетельствует первый же монолог-тост одного из участников пира, посвящённый Джексону, который «тому два дня» был ещё среди пирующих, но теперь ушёл «в холодные подземные жилища».

В стихотворении О. Э. Мандельштама лирический герой тоже оказывается среди пирующих: слова «дуй вино» просторечны в такой мере, что почти интимны, с такими словами можно обратиться, пожалуй, только к собутыльнику. Пир этот и подобен пушкинскому, и отличен от него. Разгул чумы происходит и в мире Мандельштама. Только это другая чума, «чума» сталинского времени. Потеряв значение реальной заразы, она не стала менее страшной. Легкомысленность стихотворения оказалась мнимой. Оно не выпадает из ряда других трагических стихотворений Мандельштама того времени. Как и у Пушкина, перед нами песнь. Это тоже песнь накануне небытия, рядом с ужасом небытия. Потому-то

Там, где эллину сияла Красота,

Мне из чёрных дыр зияла Срамота.

Потому-то грекам — Елена, а поэту — «пеной» по губам; «пустота» и «кукиш», показанный нищетой. Слова, кажущиеся совершенно не поэтическими, слова разговорного и даже просторечного стиля оказались уместными и даже необходимыми, а для нас с вами стали стилистическим ключом к пониманию стихотворения. Они выразили состояние лирического героя, ощущающего и себя и мир стоящими на краю гибели. Человек, говорящий «с последней прямотой», не выбирает слов — не выбирает их и лирический герой О. Мандельштама. Их отбирает поэт, показывающий состояние такого человека.

В стихотворении Мандельштама соединились слова, принадлежащие к разным стилям речи. Самым органичным образом вошло сюда и «воспоминание» о песне пушкинской Мэри. Это не механическое соединение. Это тот случай, когда нарушение единства создаёт новое единство, индивидуально-поэтический стиль. Пожалуй, именно о таком единстве писал А.С. Пушкин: «Истинный вкус состоит не в безотчётном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». Индивидуальный литературный стиль — не только особенность словесного строя произведения. Это совокупность многих сторон художественного мира произведения, многих приёмов, использованных автором для создания этого художественного мира. Так, стиль стихотворения «Я скажу тебе с последней...» создаётся и ритмикой, и жанровыми особенностями, и композицией, развивающей параллель между сюжетами античного мифа о прекрасной Елене, «маленькой трагедии» Пушкина и оригинальным сюжетом стихотворения Мандельштама. Как мы видели, не последнюю роль играет здесь и реминисценция из «Пира во время чумы» А.С. Пушкина.

В каких-то случаях Мандельштам с легкостью пользуется пушкинским поэтическим языком как своим, включая пушкинские имена вещей в собственный художественный мир. В других случаях он извлекает из пушкинского контекста отдельный образ и совершенно преображает его, подвергая «вторичной семантизации», «вторичной духовной обработке».

Зелёный пух

I

Мне холодно.

Прозрачная весна

В зеленый пух Петрополь одевает,

Но, как медуза, невская волна

Мне отвращенье легкое внушает.

По набережной северной реки

Автомобилей мчатся светляки,

Летят стрекозы и жуки стальные,

Мерцают звезд булавки золотые,

Но никакие звезды не убьют

Морской воды тяжелый изумруд.

II

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где властвует над нами Прозерпина,

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

Богиня моря, грозная Афина,

С ними могучий каменный шелом.

В Петрополе прозрачном мы умрем, —

Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

Давно замечен в начале этих стихов, написанных весной 1916 года, отзвук пушкинских строк начала седьмой главы «Евгения Онегина» — описания весны:

Еще прозрачные леса

Как будто пухом зеленеют.

Пушкинский подтекст поддерживается пушкинским же именованием «Петрополь» («Медный Всадник»), дальше — пушкинским словоупотреблением «северный» в значении «петербургский»? и еще дальше, во втором фрагменте, — пушкинской Прозерпиной (стихотворение «Прозерпина») и реминисценцией из пушкинского «Брожу ли я вдоль улиц шумных...» — «И каждый час нам смертная година» (у Пушкина: «День каждый, каждую годину / Привык я думой провождать, / Грядущей смерти годовщину / Меж их стараясь угадать»).

Пушкинский образ прозрачного леса (ср. также «Прозрачный лес один чернеет...» из «Зимнего утра») будет в разных вариациях гулять в поэзии Мандельштама, но в стихах о Петрополе доминанта образа — не прозрачность, а «зеленый пух», перенесенный Мандельштамом из оживающего весеннего пушкинского леса в залетейский город смерти, в царство Прозерпины. У Пушкина «зеленый пух» — лишь одна из множества деталей в столь характерном для него потоке перечислений на исчерпание признаков просыпающейся природы, среди «вешних лучей» и «мутных ручьев», летящих пчел и поющих соловьев. Мандельштам выделяет поразивший его «зеленый пух» в единственный в этом контексте символ нежной беззащитной жизни, побеждаемой смертью в городе смерти. Стихи начинаются «зеленым пухом» прозрачной весны, но деталь эта поглощается смертью, окончательно торжествующей во втором фрагменте: «Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем...», «В Петрополе прозрачном мы умрем...». Подключив одной деталью пушкинскую строфу к своему стихотворению, Мандельштам создал ему контрастный фон и тем обострил звучание.

Молодая пушкинская зелень имеет и дальнейшую историю в мандельштамовских текстах. Этот образ открывает статью «Слово и культура» (1921), задает ее эсхатологическую тему:

«Трава на петербургских улицах — первые побеги девственного леса, который покроет место современных городов. Эта яркая, нежная зелень, свежестью своей удивительная, принадлежит новой одухотворенной природе. Воистину Петербург самый передовой город мира. Не метрополитеном, не небоскребом измеряется бег современности — скорость, а веселой травкой, которая пробивается из-под городских камней.

Наша кровь, наша музыка, наша государственность — все это найдет свое продолжение в нежном бытии новой природы-Психеи. В этом царстве духа без человека каждое дерево будет дриадой и каждое явление будет говорить о своей метаморфозе».

«Зеленый пух» превратился в «яркую, нежную зелень», но сохранил связь с пушкинским образом и сохранил привязку к Петрополю-Петербургу, знаменуя теперь торжество новой одухотворенной природы-Психеи после крушения старого мира, за границей смерти. Мандельштам говорит в статье о метаморфозе культуры, государственности, поэзии — такую метаморфозу прошел и пушкинский образ, возведенный в символ «царства духа» после гибели на земле человека.

Стихотворение Sitentium» (Молчание) перекликается с одноимённым стихотворением Ф. И. Тютчева и стихами П. Вердена.

Молчи, скрывайся и таи Она еще не родилась,

И чувства и мечты свои - Она - и музыка, и слово,

Пускай в душевной глубине И потому всего живого

Встают заходят оне Ненарушаемая связь.

Безмолвно, как звёзды в ночи,- Спокойно дышат моря груди,

Любуйся ими - и молчи.

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изречённая есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи, -

Питайся ими и молчи

Лишь жить в себе самом умей –

Есть целый мир в душе твоей Таинственно-волшебных дум;

Их оглушит наружный шум,

Дневные разгонят лучи, -

Внимай их пенью - и молчи!...

(Ф. Тютчев)

Стихотворение «Слух чуткий парус напрягает» перекликается со стихами Ф. Тютчева «Певучесть есть в морских волнах...» и «О вещая душа моя!..»: «И призрачна моя свобода» - «Лишь в нашей призрачной свободе...» -«Твой мир, болезненный и странный» - «Твой день - болезненный и странный...».

Слух чуткий парус напрягает,

Расширенный пустеет взор,

И тишину переплывает

Полночных птиц незвучный хор.

Я так же беден, как природа,

И так же прост, как небеса,

И призрачна моя свобода,

Как птиц полночных голоса.

Я вижу месяц бездыханный

И небо мертвенней холста, -

Твой мир, болезненный и странный,

Я принимаю, пустота!

(О. Мандельштам)

«Из омута злого и вязкого я вырос тростинкой шурша...».

Вспоминается «мыслящий тростник» Б. Паскаля и в стихотворении Тютчева «Певучесть есть в морских волнах...».

«Нет, не луна, а светлый циферблат...». Н. Гумилёв отмечал это стихотворение как переломное для Мандельштама от символизма к акмеизму. Впрочем, сама антитеза «который час?» и «вечность» - чисто композиционная игра. В уже цитированном отклике самого Гумилёва есть противоречия между «полюбившейся реальностью» и «трепетом перед вечностью».

Лютеранин. Сравнение со стихотворением Тютчева «Я лютеранин люблю богослуженье». Почему от «хаоса иудейства» Мандельштам пришёл не к православию или католицизму, который его так увлёк в Чаадаеве, а принял протестантскую веру? Об этом интересно говорит Сергей Аверинцев, как о «нулевом варианте» меж той и другой ветвью христианства, ибо им владел экуминистический, объединительный пафос - вселенского христианства:

Соборы вечные Софии и Петра,

Амбары воздуха и света, *

Зернохранилища вселенского добра

И риги Нового Завета.

Православный и католический храмы в стихах Мандельштама породнились, а в более широком смысле - вся культура для него едина, и «культура стала церковью».

Стихотворения Мандельштама требуют хорошего знания античности, Библии и искусствоведения, либо надо держать под рукой соответствующие справочники. Иначе комментарии разрастутся до отдельной параллельной книги: в данном стихотворении - обилие архитектурных терминов.

«Здесь я стою - я не могу иначе...» - ответ Мартина Лютера, великого деятеля реформации, на предложение Вормского сейма (1521) отречься от «ереси». Афористичное и образное сопоставление католического протестантского духа -«И кряжистого Лютера незрячий витает дух над куполом Петра» - кряжистое, мужицкое, практическое вдруг оказывается не внизу, а «витает» над законченной формой духа.

Домби и сын. Характерный для Мандельштама приём - напластования и совмещения разных планов. Стихотворение написано не по мотивам одного романа, но даёт общий слепок творчества Диккенса и его мотивов.

Есть реминисценции и переклички с Тютчевым в стихотворении Мандельштама «Сусальным золотом горят...»:

О, вещая моя печаль,

О, тихая моя свобода

И неживого небосвода

Всегда смеющийся хрусталь!

Это, несомненно, тонкая калька стихотворения Тютчева

О, вещая душа моя!

О сердце, полное тревоги

О, как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия!

Несомненно, что строки Мандельштама в его « Silentium».

Да обретут мои уста

Первоначальную немоту...

восходят к тютчевскому «Silentium!»

Мысль изреченная есть ложь

как к источнику многих сходных высказываний русских поэтов.

Тютчевские зачины «Есть в осени первоначальной...», «Есть и в моем страдальческом застое...», «Певучесть есть в морских волнах...» подхватывает и Мандельштам: «Есть целомудренные чары...», «Есть иволга в лесах, и гласных долгота...», «Есть ценностей незыблемая скала...». Эти зачины создают определенную интонацию, присущую русской философской лирике, ее элегической интонированности.

Образ камня, заданный Тютчевым, неброско, исподволь, но последовательно проводится в книге Мандельштама:

«Кто камни к нам бросает с высоты,

И камень отрицает иго праха?»

(следы чтения тютчевского «С горы скатившись, камень лег в долине»), «Спадая с плеч, окаменела/ Ложноклассическая шаль» («Ахматова»),

Прямую ссылку на Тютчева находим в статье Мандельштама «Утро акмеизма», впервые напечатанной в 1919 году («Сирена», Воронеж). В этой статье автор говорит о материале зодчего. О булыжнике, превращенном в субстанцию. Об ужасе Владимира Соловьева перед финскими валунами: «Немое красноречие гранитной глыбы волновало его, как злое колдовство. Но камень Тютчева, что, «с горы скатившись, лег в долине, сорвавшись сам собой или низринут мыслящей рукой»,— есть слово». Хотя Мандельштам здесь цитирует неверно (в редакции, принятой в 1910-е годы, канонический текст см. выше), это высказывание его — одно из веских доказательств того, что название книги «Камень» восходит к Тютчеву.

Столь же важным подтверждением особого внимания Мандельштама к Тютчеву служит стихотворение 1932 года —

Дайте Тютчеву стрекозу — Догадайтесь почему!

Вместе с упоминанием Тютчева поэт дает читателю загадку, ответы на которую поступали очень разные.

Итак, исследование всех Мандельштамовских литературных и культурных источников становится очень важной предпосылкой для более глубокого понимания и более полной оценки его поэзии. Другими словами, если исследователь находит в первой публикации стихотворения «Нашедший подкову» подзаголовок «Пиндарический отрывок», это значит, что он должен ознакомиться с одами Пиндара. И мы хотели бы подчеркнуть, что такое чтение действительно увлекательное. Читатель переживает настоящую радость узнавания, радость открытия, о которой так убедительно говорит Цветаева в своих воспоминаниях, называя ее «несравненной радостью открытия в сокрытии»7.

Иногда это узнавание приходит сразу, без дальнейшего исследования. Например, Мандельштамовская строка: «Да будет в старости печаль моя светла» содержит простую цитату из знаменитого пушкинского стихотворения:

На холмах Грузии лежит ночная мгла:

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла

Печаль моя полна тобою...

Заключение

Мир Осипа Мандельштама — это и поэтика овидиевых «Тристий», это и «физиологически-гениальное средневековье» с его готикой, это и терцины «Божественной комедии» Данте, поэмы Л. Ариосто и Т. Тассо, стихи Ф. Вийона и П. Вердена. Ну, и конечно, мир русской поэзии — А. Пушкина и Е. Баратынского, Ф. Тютчева и Вячеслава Иванова, В. Хлебникова и А. Ахматовой. «... В священном исступлении поэты говорят на языке всех времен, всех культур... Слово стало не семиствольной, а тысячествольной цевницей, оживляемой сразу дыханием всех веков», — пишет О. Мандельштам.

А я пою вино времен —

Источник речи италийской,

И в колыбели праарийской Славянский и германский лен!

(«Зверинец»)

О. Мандельштам принадлежит к числу тех поэтов, для которых «вчерашний день еще не родился». В сегодняшнем ему тесно, он задыхается. Сегодняшний день, нынешняя эпоха — «времена обманные и глухие», лишенные живительных соков, духовного кислорода.

Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох,

Еще немного — оборвут

Простую песенку о глиняных обидах

И губы оловом зальют.

(«1 января 1924»)

Кажется, что и живет он вопреки времени, вопреки самой жизни. Для него «старый мир — «не от мира сего», но он жив более, чем когда-либо». И воспринимается он «как то, что должно быть, а не как то, что уже было».

Библиографический список

Аверинцев, С.С. Поэты [Текст] / М.

:

Школа «Языки русской культуры», 1996. - 364с. -

ISBN

5-88766-048-1.

Аверинцев С. С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Э. Сочинения. В 2-х т. Т. 1 Стихотворения.

-М

., 1990.

Адамович, Г. "Несколько слов о Мандельштаме" Воздушные пути [Текст] /

альм

. 11, 1961.

Адрианова-Перетц

В. П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. М., 1947.

Амелин

, Г. Г.,

Мордерер

, В.Я. Миры и столкновенья Осипа Мандельштама [Текст] / - Г. Г.

Амелин

, В. Я.

Мордер

. - М.

:

Языки русской культуры, 2000. - 320 с. -

ISBN

5-88766-018-Х.

Аннинский, Л. А. Серебро и чернь: русское, советское, славянское, всемирное в поэзии Серебряного века [Текст] / Л.А.Аннинский. — М.

:

Издательство «Книжный сад», 1997.— 224 с.

Бухштаб

Б. Поэзия Мандельштама. Публикация Г.

Шаповаловой

. // Вопросы литературы. - 1989. - № 1.

Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1999.

Виноградов В. В. Об основных типах фразеологических единиц в русском языке // Шахматов А. А. 1864 - 1920. Сборник статей и материалов

/ П

од ред. С. П. Обнорского. М.; Л., 1947.

Гаричева

, Е. Литература в школе [Текст] / Елена

Гаричева

// Литература в школе,- 2002. - № 3. - С. 30-32. -

ISSN

0869-8120.

Гаспаров

, М.Л.,

Ронен

, О. Похороны солнца в Петербурге [Текст] /

Гаспаров

М.Л.,

О.Ронен

// Звезда,- 2003. - № 5. - С. 219. -

ISSN

0321-1878.

Гинзбург, Л. Поэтика Осипа Мандельштама [Текст] / Лидия Гинзбург. - О старом и новом: Статьи и очерки. - Л., 1982 . - 249-250 с.

Гофман, В. О.

Мандельштаме

[Текст] / Виктор Гофман // Звезда- 1991. - № 12. - С. 176. -

ISSN

0321-1878.

Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама: Воспоминания. Материалы биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. - Воронеж, 1990.

Жирмунский, В. Поэтика русской поэзии [Текст] / Виктор Жирмунский. - Осип Мандельштам. - С-П.

:

2001. - 496 с.

Карсалова

Е. В.,

Леденев

А. В.,

Шаповалова

Ю. М. Серебряный век русской поэзии. - М., 1996.

Кривулин

, В. О Три прозы поэта [Текст] / Виктор Кривулин // Звезда - 1995. - № 6. - С. 182 - 191. -

ISSN

0321-1878.

Кузьмина, С. Два превращения одного солнца [Текст] / С. Кузьмина // Литературное обозрение - 1991. - № 1. - С. 40. -

ISSN

0321-2904.

Кузьмина, С. Ф. История русской литературы XX века: Поэзия Серебряного века: Учебное пособие [Текст] / С.Ф.Кузьмина. - М.

:

Флинта: Наука, 2004- 400 с. -

ISBN

5-89349-622-1 (Флинта),

ISBN

5-02-033000-0 (Наука).

Маковский, С. Портреты современников: Портреты современников. На Парнасе «Серебряного века» [Текст] / Художественная критика. Стихи сост., подготовка текста и

коммент

.

Е.Г.Домогацкой

, Ю.Н. Симоненко; Послесловие Е.Г.

Домогацкой

- М.

:

«Аграф», 2000.-768 с. -

ISBN

5-7784- 0099-3.

Мандельштам, Н.Я. Вторая книга: Воспоминания [Текст] / - М.: «Издательство «Олимп», «Издательство

Астрель

», «Издательство АСТ», 2001. - 512 с. -

ISBN

5-17-003880-1 («Издательство

ACT

»),

ISBN

5-8195- 0247-7 («Издательство «Олимп»),

ISBN

5-271-01534-3 («Издательство

Астрель

»)

Мандельштам, О. Слово и культура [Текст] / Москва, 1987 г.

Мандельштам, О. «Камень» и

«

Tristia

»

[Текст] / - М

:

Советский писатель, 1990. - 96 с. -

ISBN

1

1-5-85202-028-1.

Мандельштам, О. Шум времени [Текст] / - СПб

. :

Издательский Дом «азбука-классика», 2007.-384 с. -

ISBN

978-5-91181-324-6.

Минералов, Ю. И., История русской литературы XX века (1900-1920-е годы): Учеб, пособие [Текст] / Ю. И. Минералов, И. Г.

Минералова

. - М.

:

Высш.шк

., 2004. - 430 с. -

ISBN

5-06-005214-1.

Нянковский

, М.А. Поэзия Осипа Мандельштама [Текст] / Михаил

Нянковский

// Литература в школе - 2002. - № 2. - С. 25-29.

Паперно, И. О природе поэтического слова [Текст] / И. Паперно // Литературное обозрение - 1991. - № 1. - С. 29-36. -

ISSN

0321-2904.

Путлина

И. Опыт современного прочтения О. Мандельштама. // Вопросы литературы. - 1991. - № 5.

Рассадин С. Очень простой Мандельштам [Текст] / С. Рассадин. - М.

:

Издательство «Книжный сад», 1994. - 160 с. -

ISBN

5-85676-029-8.

Слово и судьба. Осип Мандельштам: Исследования и

материалы [Текст] / - М.

:

Наука, 1991,-512 с. -

IBSN

5-02-011462-6.

Сковородников А. П. Аллюзия // Теоретические и прикладные аспекты речевого общения: Научно-методический бюллетень.

Вып

. 6. Красноярск; Ачинск, 1998;

Сковородников А. П. Об аллюзии и смежных с нею явлениях (на материале газетно-публицистических и художественных текстов) // Язык средств массовой информации как объект междисциплинарного исследования: Тезисы

докл

. Международной конференции (М.,

филол

.

фак-т

МГУ им. М. В. Ломоносова, 25 -27 окт. 2001). М., 2001; ОРСРП 1999.

Словарь русского языка: в 4-х т. АН СССР,

ин-т

рус

.я

з

.; под ред. А. П. Евгеньевой. - 2-е изд.,

испр

. и доп. - М.: Рус. яз., 1981 - 1984. т. 3.

П

- Р., 1983.

«Сохрани мою речь».

Манделыитамовский

сборник

/ С

ост. П.

Нерлер

, А.

Никитаев. - М., 1991.

Супрун А. Е.,

Клименко

А. П., Титова Л. Н. Текстовые реминисценции в ассоциативном эксперименте // Материалы V Всероссийского симпозиума по психолингвистике и теории коммуникации (Л., 27 - 30 мая 1975 г.). Ч. 1. М., 1975.

Сурат, И. Три века русской поэзии [Текст] / М.: Новый мир, 2007, №4 (984).- 240 с. (174 с.) - гл. ред. А. В. Василевский, ФГУП Издательский дом «Красная звезда». -

IBSN

0130-7673.

Струве, Н. Осип Мандельштам [Текст] / Никита Струве / Томск: Водолей, 1992, 132 с. -

ISBN

1

- 870128 -32 - 32 -X.

Тарановский

Кирилл. О поэзии и поэтике [Текст] / Сост. М.Л.

Гаспаров

. - М.

:

Языки русской культуры, 2000 - 432с. -

IBSN

5-7859-0099-8.

Терехина, В. Серебряный век. В поэзии, документах, воспоминаниях: Хрестоматия для учащихся старших классов [Текст] / Сост. В. Терехина. — М.

:

Локид

, 2000. — 462 с. - 18 ВМ 5-320-00365-Х.

Фрэзер

Дж. Дж. Фольклор в Ветхом завете. М., 1

990.